Книга Поминовения

I. Баалфора

Исход из темноты

В анналах Ордена запечатлено, что каждый Сын Сангвиния рождается дважды: первый раз — во плоти смертной, второй — в лучах славы Великого Ангела.

Мой первый удел был суров и сокрыт в радиоактивных недрах Баалфоры. Над подземными обителями наших кланов вечно стояло небо цвета запекшейся крови.

Я помню багровое зарево, сочившееся сквозь фильтры глубоких шахт, и помню детей туннелей, чьим единственным законом было выживание среди ядовитой пыли и скверны изнуряющего голода.

Но рок наделил меня тем, что Капелланы позже нарекли «тягостным бременем эмпатии». С юных лет дух мой не ведал покоя. Я принимал в себя скорбь угасающих общин, безмолвно разделяя муки матерей, чью плоть пожирала лучевая немочь.

Обида за смертный род копилась в моем сердце годами, алкая не мести, но праведного заступничества. На коленях пред полустертыми ликами Ангелов у древних алтарей я молил о пришествии защитников.

Ибо ведомо нам: Воинство Крови не совершает выбор вслепую. Счёт нашим жизням был подведен задолго до того, как мы узрели свет. Служители Апотекариона тайно надзирали за семенем нашего племени во время редких исцелений, взвешивая крепость моего ума и чистоту плоти на весах генетического сродства.

Когда исполнилось мне четырнадцать зим, Рассветные Врата распахнулись для Игр Вызова. Ангелы не протягивают длань слабым — они требуют, дабы смертный сам исторг право на бессмертие из пасти погибели. Сотня юношей нашего клана ступила в раскаленное горнило баальской пустыни. Многодневный переход по отравленным солончакам стал безжалостной жатвой. Ядовитые бури, зной и налеты кочевников забирали моих сверстников одного за другим.

К ступеням величественного Амфитеатра Вызова — вышли лишь трое. Там, у великих врат, нам было велено сойтись в братоубийственной сече, покуда баальский песок не насытился нашей кровью.

Когда умолк грохот битвы, и я замер посреди павших, истекающих кровью товарищей, небеса разверзлись. Сангвинарный Жрец сошел к нам, облаченный в сияющий аурамит, подобно грозному изваянию древних эпох. Не проронив ни единого слова, он направил око священного сканера на мое чело, и линзы его шлема безмолвно подтвердили предначертанное. Тяжелая латная перчатка опустилась на мое иссеченное шрамами плечо, и Жрец изрек: «Твоя Кровь кипит.

Восстань и иди».

Ступая на аппарель грозового челнока, я сокрыл в лохмотьях одежды первый листок пергамента, где нетвердой рукой начертал этот вердикт. То была моя первая святыня, залог моего служения.

Челнок поднялся сквозь багровую пелену, и впервые за долгие годы я увидел небо без фильтров: оно было тусклым и серым, но чистым. Внизу остались шахты, где я родился, и дети туннелей, которые не дождались своего часа. Я прижал ладонь к груди, там, где под рубищем хранился первый пергамент, и ощутил, как тяжелое бремя эмпатии впервые обрело направление. Больше оно не было лишь ношей скорби. Оно стало обетом. Я понял, что все те, кого я не смог спасти, теперь будут жить в моих словах и в моих поступках. Так начался мой путь, и первая его ступень была пройдена.

II. Закованный

Таинство саркофага

Крипта Крепости-Монастыря встретила меня безмолвием веков и удушливым фимиамом древних масел.

Вдоль глухих стен высились посмертные маски братьев, чьи деяния навеки вписаны в Книгу Мучеников Ордена. Из рук Жреца я принял Чашу Сангвиния, до краев наполненную священной Кровью Примарха. Первый же глоток этой благородной, обжигающей жидкости отозвался в моем естестве бушующим прометием. Разум мой обрушился в бездонный мрак. Двое других кандидатов, стоявших по правую и левую руку от меня, не совладали с яростью генетического преображения: их сердца разорвались прямо на ступенях алтаря, и безмолвные сервиторы унесли их хладные тела без единого звука.

Мою плоть запечатали в золотом реанимационном саркофаге на долгий земной год. В глубоком беспамятстве кости мои дробились и ковались заново, мускулы обретали плотность камня, а новые органы врастали в кровеносную систему полубога. Но стократ страшнее телесных мук был Генетический Сон.

Чувствительность моя обострила видения до предела.

Я зрел сияющий лик Отца Сангвиния, триумфальные марши Великого Крестового Похода и — следом — удушающий, черный ужас Великого Предательства. Я кричал в своем ментальном заточении, созерцая, как Архипредатель наносит смертельные раны Родителю нашего Легиона. Лишь неколебимая верность долгу и непреклонная воля стали тем якорем, что удержал мой разум от окончательного распада в пучине безумия.

Спустя триста шестьдесят пять дней тяжелая крышка саркофага отворилась. Из золотого ложа восстал неофит Астартес — иссушенный шрамами медицинских портов, но преображенный силой Первородного. Переступая порог крипты, я высек в памяти заповедь, ставшую моим мерилом: «Высшая доблесть воина — сохранить милосердие там, где всё вокруг требует жестокости».

Когда я вышел из крипты на галерею Крепости-Монастыря, рассвет уже окрашивал вершины башен в тот самый оттенок запекшейся крови, что помнил с детства. Братья, встречавшие новых неофитов, молча склонили головы. В их взглядах не было жалости, лишь понимание пройденного пути. Ко мне подошел старый Капеллан и вложил в руку медный жетон с именем, которого я еще не носил. Он сказал, что имя дается не при рождении, а после первого выполненного обета. Я сжал жетон и поклялся себе: это имя я заслужу собственной кровью, а не памятью о тех, кто ушел раньше меня.

III. Первая кровь подулья

Б

оевое крещение мое свершилось под свинцовым небом Армагеддона, в удушливых безднах Подулья во время Второй Войны.

Десятая рота скаутов получила приказ зачистить вентиляционные артерии улья Тартарус, куда непреклонным потоком рвались орочьи орды. В кромешной тьме коммуникаций царил смрад мазута, сырости и гниения. Наш дозор был застигнут врасплох засадой диких ксеносов. Первым же ударом грубого топора нечестивый орк обезглавил нашего сержанта-наставника.

Узрев, как благородная кровь брата окропила ржавые настилы, я ощутил, как древний затвор в моей душе сорвался. Прежняя кротость была выжжена ослепительным пламенем Красной Жажды. На миг сознание мое поглотила яростная, неодолимая потребность карать и терзать плоть врага. Мир вокруг сузился до багровых тонов; ухо мое не слышало выстрелов, а тело не ведало боли.

Когда же пелена спала, в туннелях воцарилась гробовая тишина. Я стоял посреди растерзанных останков ксеносов; боевой нож мой был переломлен у самого эфеса, а доспех — полностью залит нечистой черной кровью.

Взглянув на свои ладони, я содрогнулся. Сия животная свирепость ужаснула мой дух, показавшись отступлением от праведного служения Империуму. Всю ночь у походного алтаря я изливал свои страхи в исповеди Капеллану Ордена. Он выслушал мой трепет пред потерей человечности и ответил сурово, но с глубокой мудростью, кою я выжег на страницах своей летописи: «Этот голод — пламя нашей крови, брат Бальтазар. Не пытайся потушить его, ибо сие невозможно. Но куй из него оружие возмездия. Если ты позволишь пламени управлять твоим молотом, ты сожжешь собственный дом».

Когда последний орк был уничтожен у входа в вентиляционную шахту, мы вынесли тело нашего сержанта на поверхность. Небо над Подульем было затянуто дымом, но в его разрывах мелькнул слабый свет. Я опустился на колени рядом с павшим и вложил в его ладонь обломок моего ножа. Затем я открыл свою первую запись в Книге Поминовения, тогда еще безымянной, и вывел: «Он умер, защищая тех, кто идет следом. Пусть его путь станет для нас светом в этой тьме». Капеллан, стоявший за моей спиной, долго молчал, а после произнес лишь одно слово: «Пиши». Я понял, что исповедь перед ним была не концом, а началом моего служения памяти.

IV. Линейные роты

Путь скорби

По завершении Армагеддонской страды я удостоился облачения в доспех Mk.VII «Аквила» и был причислен к Девятой роте Опустошителей.

Холодный баллистический расчет, коего требовало наведение тяжелого болтера, стал моим убежищем — он усмирял кипение крови в моих жилах. Пока другие братья искали ближнего боя, упиваясь праведным гневом в преддверии Красной Жажды, я разил врагов человечества на расстоянии, видя в том чистый и незамутненный долг пред Империумом. Вслед за тем я прошел суровую школу Восьмой штурмовой роты и, наконец, занял место в Тактических отделениях Пятой роты.

За десятилетия непрестанных походов я стяжал славу воина с ледяным самообладанием, однако за сим безупречным фасадом скрывалось тяжкое испытание духа. Мой дар обостренного восприятия не притупился от грохота сотен сражений. Видя, как целые города и цветущие миры предавались очищающему пламени ради искоренения горстки отступников, душа моя обливалась слезами. То не был ропот против воли Повелителя Человечества или стратегии Магистров — ибо решения их абсолютны в своей суровой необходимости. То была глубокая скорбь по той страшной цене, которую платит смертный род за свое выживание в темной галактике.

Дабы скорбь сия не обратилась унынием, я направил ее в русло беззаветного служения идеалам нашего Великого Ангела. Мой обет ковался в защите тех, ради кого Сангвиний когда-то пролил свою бесценную кровь. Там, где приказы велели лишь удерживать рубежи, я улучал каждую веху времени, дабы закрыть своим щитом и броней простых чад Империума — беженцев, тружеников и испуганных детей. Отец наш завещал нам сохранять благородство, дабы не уподобиться бездушным палачам. В спасении сих малых я обретал истинный смысл нашего бытия.

Тогда же, в затишье между кампаниями на борту боевой баржи, я начал вести сию «Книгу Поминовения». Моя длань заносила на пергамент последние слова смиренных граждан, испускавших дух у меня на руках. Первая запись, начертанная моей собственной кровью, гласит: «Сия книга — свидетельство пред ликом братьев моих. Кровавые Ангелы — не просто карающий молот Империума, но благородный щит, оберегающий тех, кого Отец наш Сангвиний назвал человечеством».

Годы сменяли друг друга, как пепел на ветру. Однажды в руинах безымянного форта на окраине сектора я нашел маленькую девочку, спрятавшуюся под обломками алтаря. Она не плакала: тишина войны научила ее молчать. Я снял с себя перчатку, протянул ей руку и сказал слова, которые Сангвиний когда-то говорил нашим предкам: «Ты не одна». Девочка вложила свои пальцы в мою ладонь, и в тот миг я понял, что цена, о которой я скорблю, имеет лицо. Я записал ее имя в Книгу Поминовения, не зная, выживет ли она. Но в этой записи осталось то, что делает нас больше, чем оружием: способность помнить.

V. Опустошение баала

Стены из плоти и стали

На исходе Сорок Первого Миллениума предвечный враг — флот-улей Левиафан — обрушил на систему Баала миллиарды прожорливых биоформ. Оборона внешних обводов нашей Крепости-Монастыря Аркс Ангеликум обратилась в нескончаемый, изнурительный кошмар, где само время, казалось, захлебнулось в крови. Небосвод сделался грязно-серым от туч нечестивых биоспор, вековые стены содрогались от ударов титанических тварей, а защитные рвы были до краев заполнены телами мелких гадов ксеносов, по которым, словно по живому ковру, шли новые волны нападающих. Психический гнет Тени в Варпе достиг такой удушающей силы, что братья мои один за другим низвергались в пучину безумия.

Мое присутствие на этих стенах было отмечено горькой печатью потерь. Еще до начала осады я участвовал в кровопролитном и изнурительном походе под знаменами Астората Мрачного. Тот поход унес жизни множества братьев, и из-за катастрофических потерь, понесенных нашими подразделениями, меня перевели в состав Пятой роты, где я занял место штурмовика. Прорвавшись сквозь огонь на орбите, остатки нашей роты отступили к цитадели. В то грозное время у меня не было ни силового топора, ни плазма-пистолета — лишь прыжковый ранец, цепной меч и стандартный болт-пистолет штурмового десантника.

Мое сердце разрывалось от великой печали по погибающему родному миру и павшим соратникам, но волей своей я обратил бушующую внутри скорбь в безупречную, хирургическую кару. Я крепче сжал рукоять цепного меча, чьи зубья уже забивались вязким хитином. Когда наш сержант пал на бруствере, изрубленный когтями карнифекса, я принял бремя командования отделением на себя. Окровавленный плазма-пистолет сержанта лежал на настиле рядом с его хладным телом. Подняв это древнее именное оружие, я ощутил, как багровый индикатор накопления энергии стал моим единственным маяком в этой ксеносской тьме. Мы нерушимо держали вверенный сектор, направляя яростный огонь прямо в кишащую массу внизу. Когда крупные твари прорывались сквозь заградительный рубеж, я сокрушал их тяжелыми ударами, исторгая из уст лишь грозные кличи и сжигая самых опасных вожаков точными выстрелами перегретой плазмы из новообретенного пистолета. В редкие мгновения затишья между приливами био-волн я обходил раненых солдат Баальского полка Ауксилии, вверяя их последние слова страницам своей Книги Поминовения. Одно из них по сей день жжет мою душу огнем:

«Свет... я зрю сияние Его крыльев… Ангел. Я удержал стену…»

Это изрек смертный воин 84-го полка, умирая у моих ног. Моя приписка пониже гласит: «Умер праведником. Рубеж не сдал. Обрети покой в памяти Империума».

Когда очередная волна Левиафана прорвала защитный периметр на внешних стенах Аркс Ангеликум, наш бруствер превратился в хаос ближнего боя. Мой цепной меч окончательно заклинило — его зубья намертво увязли в костяном панцире крупной твари. В этот момент рой хлынул на стены с новой силой, ведомый огромным тиранидским воином с костяными мечами.

Я отбивался от наседающих ксеносов буквально голыми руками и прикладом разряженного болт-пистолета, удерживая позиции на самом краю каменного парапета цитадели. Краем глаза на залитом кровью настиле бруствера я заметил последствия яростной атаки другого отделения космодесанта, которое за несколько минут до этого сдерживало этот прорыв на нашем участке стен. Посреди растерзанных тел защитников и груд хитина высилась туша замертво рухнувшего монстра, из сочленения панциря которого торчало тяжелое топорище.

Рефлекторно, повинуясь лишь боевым инстинктам и бушующей в жилах жажде убийства, я рванулся вперед, уклоняясь от удара костяного клинка. Схватившись латной перчаткой за рукоять, я с силой исторг силовой топор из плоти мертвого чудовища. Мой палец мгновенно нащупал руну активации на древке. Оружие послушно ожило — зазубренное лезвие окуталось гудящим бледно-голубым силовым полем расщепляющей энергии.

Развернувшись на месте подсекающим движением, я вложил всю массу своего доспеха в один сокрушительный удар. Гудящее лезвие топора прошло сквозь толстую шею нападавшего тиранидского воина, словно сквозь сухую солому, начисто обезглавив ксеноса прямо на глазах у наступающего роя. Не давая остальным тварям опомниться, я вскинул левую руку, в которой сжимал почтенный плазма-пистолет нашего павшего сержанта, и, почти не целясь, нажал на спуск.

Перегретый сгусток плазмы с шипением сорвался со ствола и начисто снес голову следовавшему за вожаком прыгучему гаду.

Тяжесть этого топора в руке ощущалась правильной, почти священной. Он стал продолжением моей воли, моим верным щитом и карающим молотом на оставшиеся часы обороны великих стен.

Когда последняя волна тиранидов откатилась от стен, на бруствере воцарилась тишина, столь же страшная, как сам бой. Над нами медленно гасли сполохи орбитальных батарей, а внизу, в рвах, лежали тысячи тел, которые уже не шевелились. Я опустился на колено у края парапета и долго смотрел на горящий горизонт. Рядом со мной оказался юный брат из новобранцев, чей шлем был разбит, а лицо измазано копотью и кровью. Он спросил, будем ли мы жить после такой победы. Я ответил, что победа не измеряется тем, сколько врагов мы сокрушили, а тем, сколько людей сохранили стену до рассвета. Мы сидели молча, пока небо не начало светлеть, и Аркс Ангеликум по-прежнему стоял.

VI. Перерождение ангела

Рубикон Примарис

Когда небеса над Баалом наконец очистились от тиранидских спор, а Тень в Варпе отступила перед сиянием прибывшего крестового похода Индомитус, наш родной мир представлял собой выжженное кладбище. Орден Кровавых Ангелов находился на грани полного исчезновения. Почти все мои братья из Пятой роты, с которыми я удерживал стены Крепости-Монастыря, пали в бою или навеки сгинули в черных глубинах безумия. Мое собственное тело, израненное когтями ксеносов и истощенное непрекращающейся резней, едва цеплялось за жизнь. Силовой топор был зазубрен о хитин, а именной плазма-пистолет остывал после сотен перегрузок. Именно тогда, среди руин и скорби, Магистр Данте явил нам дар Примарха Жиллимана — технологию создания космодесантников Примарис.

Для таких ветеранов, как я, это означало лишь одно: добровольно шагнуть на операционный стол Апотекариона и попытаться пересечь Рубикон Примарис. То был смертельный риск, ведь дотоле ни один рожденный на Баалфоре воин старой закалки не подвергался столь радикальному генетическому перестроению. Но в моем сердце не было страха — лишь глубокая скорбь по павшему братству и жгучее желание продолжить служение Империуму.

Операция длилась долгие часы, превратившиеся для моего сознания в очередное нисхождение в Генетический Сон. Мое старое сердце было остановлено, кости дробились под безжалостными инструментами апотекариев, а новые органы — Велизариево горнило и Магнификат — врастали в мою плоть, разрывая ее изнутри. В этом кошмаре мне вновь явился лик Великого Ангела, но теперь он не плакал над предательством Хоруса, а безмолвно указывал своим сияющим мечом в темноту далеких звезд. Моя воля отказалась сдаваться смерти. Когда трижды проклятый Рубикон был пройден, и новые сердца забились в унисон, я восстал из хирургического плена обновленным. Мое тело обрело небывалую мощь, рост и выносливость Примарис, но дух мой остался прежним — духом верного летописца и защитников простых смертных чад Императора. Свою первую запись в Книге Поминовения, сделанную уже новой, очищенной кровью, я посвятил тем братьям старого поколения, кто не дожил до этого рассвета.

Первый взгляд на себя в зеркале Апотекариона был взглядом чужака. Высокий, широкоплечий, с руками, способными сжать сталь, как глину, я едва узнавал в этом воине мальчика из баальских туннелей. Но когда я коснулся старого шрама на виске, пришло воспоминание о каждом павшем брате и о каждой умершей на моих руках душе. Тогда я понял, что Рубикон Примарис переродил мое тело, но не мою память. Я вышел из операционной и направился в зал, где собирались ветераны. Они встретили меня молчанием, а затем Магистр Данте, проходя мимо, коротко кивнул. Этот кивок значил больше любых слов: мое имя вновь было записано в списках Ордена.

VII. Черное плечо

Гортинский миттельшпиль

Наш Орден кует из нас грозное оружие, но Караул Смерти превращает это оружие в хирургический скальпель.

Мой опыт, закаленный в огнях Баала, потребовался Инквизиции. Я принял Обет Долга как высшую милость и благословение Магистра. С гордостью и трепетом я сменил благородный кроваво-красный доспех на матово-черную броню. Лишь на правом наплечнике осталась сиять капля крови — вечный знак моей верности родному Ордену.

Меня зачислили в Истребительную команду «Валис».

Гортина-Оплот Ультрамара, кузницу экипажей для флотов Ультрамаринов. То была великая честь — выступить щитом для этого праведного мира. Когда флот-улей Левиафан протянул к Гортине свои щупальца, туда сразу же прибыл Ультрадесант, прорубая путь в глубь захваченных территорий. По оценкам биокогитатов, они преуспели — рои тиранид оказались отвлечены и растянуты, дав силам планетарной обороны передышку. Однако сами защитники разделились на 3 фронта. Базилика, город Константинополь и передовые позиции смешанной группировки.

В невероятно тяжелых боях за каждую пядь земли передовая позиция была оттеснена к Базилике. По запечатлённым событиям, Константинополь выстоял. Не без потерь.

Лейтенант Ультрамаринов Крато Теон погиб.

Следующая цель тиранид была Базилика. В бой за эту крепость выступили все оставшиеся силы объединенных группировок Базилики и отступивших. Базилика выстояла.

Наша Истребительная команда развернула боевые порядки уже после этих событий, на участке сопряженным с группой смешанного порядка. Астартес и обычные люди сражались бок о бок, не давая интервентам и метра священной земли.

Аванпост Механикус, на котором мы были расквартированы, источал безжизненность, находясь рядом с лесом они создавали необычный тандем.

Необычная лесистость для планеты на которой находятся угроза тиранид и колоссальное оборонительное сооружение, создавала обманчивое ощущение покоя, нарушаемое лишь далеким воем ксенотварей. Здесь, на стыке вековых крон и

побитого металла, наша истребительная команда занялась истреблением противников. Обычные солдаты планетарной обороны и полков гвардии, чьи бледные лица были покрыты копотью и грязью, судорожно сжимали свои лазганы, глядя на меня и других Астартес как на последнее спасение в этой проклятой темноте. Я чувствовал их страх, эту липкую осязаемую волну человеческого отчаяния, которая пробуждала болезненное чувство человеколюбия.

Из чащи леса уже доносился характерный, ни с чем не сравнимый щелкающий стрекот лап и шуршание тысяч хитиновых панцирей – передовые рои Левиафана прощупывали нашу оборону перед генеральным штурмом самого аванпоста. Я поудобнее перехватил тяжелое топорище силового топора, чей генератор тихо гудел, окутывая смертоносное лезвие бледно-голубыми искрами, и проверил готовность своего плазма-пистолета. Древнее оружие послушно отозвалось низким, вибрирующим рокотом накапливаемой энергии, готовое исторгнуть ярость перегретого вещества в наступающую орду ксеносов. На мгновение коснувшись пальцами в латной перчатке спрятанной под нагрудником «Книги Поминовения», я понял, что времени на долгие молитвы не оставалось.

Первая волна тварей обрушилась на аванпост из чащи, и лес ожил сотнями щелкающих лап. Я встал на линии первым. Силовой топор загудел, рассекая костяные панцири, а плазма-пистолет выжигал вожаков на краю просеки. Аванпост устоял, а лес за ним молчал до самого утра.

Следующая наша цель была определена первой зоной высадки Ультрадесанта на этой планете. Прибыв на место проведения операции, вместо лесистой долины, где тропы зарастают густым лесом, меня встретила пустошь. Выжженная земля, похожая на Баал, где ядерные и вирусные удары сравняли растительность недавно прекрасной планеты. Высадившись на этих мертвых позициях, мы провели разведку боем. Однако, слишком затянув столкновение, мы подвергли Гвардию и механизированных служителей Марса смертельной опасности. Спустя двадцать минут почва приняла первые потери, и мы были вынуждены отступить под натиском превосходящего роя.

Едва мы заняли укрепленный плацдарм, как первые твари ринулись на штурм.

Но пока мы держали оборону, Ультрадесант начал наносить размеренные, сокрушительные удары по их передовым позициям. Приписанные к кампании ветераны Ордена в монументальных доспехах тактических дредноутов телепортировались по-нашему целеуказанию прямо внутрь бурлящего скопления ксеносов. Терминаторы рассекали ряды чудовищ шквальными очередями из штурмовых пушек, превращая их биоструктуру в бесформенную, дымящуюся массу.

Тираниды отступили под нескончаемым обстрелом вирусными бомбами силами Механикус.

Когда из тумана на позиции Второй полуроты выплыло левитирующее чудовище, чей мозг пульсировал ядовитым светом, строй заградительного огня дрогнул. Опережая ауспики Ультрамаринов, тварь пронеслась над ними и начала разбирать позиции Астра Милитарум. Танкист Леман Русса выстрелил по этой абоминации из главного орудия, оно быстро улетело, не желая продолжать неравный бой.

В следующую нашу встречу, массивный ксенос пал под общим огнем всей группы, его внутренности были разорваны вторым снарядом Лемана Русса, как только его пси защита была снята.

Но когда сводные силы удерживали эти последние рубежи, не позволяя ксеносам пробиться к погребенному внизу ковчегу, багровая пелена затмила небеса Гортины.

То не была заря жажды смерти в моем разуме — в вышине разверзлось истинное зарево пространственных порталов. Из глубин импиреев в реальный мир выходила исполинская армада. В то же мгновение вокс-каналы и ноосфера захлебнулись, забитые грохочущим хором сухих техно-литаний и бинарных кантов. Древние марсианские коды доступа, не знавшие отказа, запестрели на экранах наших авгур-станций, пока десятки бронированных боевых кораблей занимали позиции на орбите.

С флагмана «Пристанище Знаний», принадлежащего флоту Базиликон Астра, на все частоты объединенной группы транслировался непреклонный, лишенный эмоций вердикт: «Воинство Марса прибыло. Ксеноугроза — ликвидирована. Данный мир — переходит во владение Марса. Отныне — и до полного восстановления древнейшего корабля. Любые попытки сопротивления — будут признаны нарушением договора Олимпус Монс. Нарушители будут ликвидированы как предатели».

Вслед за сим объявлением небеса Гортины раскололись от яростных залпов орбитальных орудий. Словно карающие молнии, лучи макро-батарей Базиликон Астра принялись разрывать корабли ксеносов один за другим, превращая их в пылающие обломки. Воздух задрожал, заполненный тысячами десантных ковчегов Механиум.

Планета — выжила. Однако, занося эти строки в «Книгу Поминовения», я задаюсь тяжелым вопросом: какая судьба ждет этот мир и его простых жителей в руках бесчеловечных слуг Омниссии, ведомых лишь ледяным расчетом, тягой к запретным знаниям и артефактам, что таит в себе погребенное древнее судно?

VIII. Семь лет тьмы и служения

Г

ортинский миттельшпиль завершился, но мой Обет пред Караулом Смерти не был исчерпан. Семь долгих земных лет пролегли между дымящимися руинами Гортины и моим возвращением под сень родного Ордена.

Эти годы превратились в непрекращающееся паломничество по самым мрачным углам сегментума, где ксеноугроза грозила поглотить целые звездные системы. Команда «Валис» стала единым, смертоносным механизмом. Семь лет я делил кров, прометий и кровь с братьями, чья природа изначально казалась мне чуждой.

Мы жгли гнезда генокрадов на скитающихся в пустоте Скитальцах. Мы удерживали безымянные шахтерские астероиды, закрывая собой перепуганных смертных рабочих, чьи тихие, предсмертные хрипы я неизменно заносил в свою «Книгу Поминовения».

За эти семь лет я научился главному: Проклятие нашей крови — это не просто проклятие, требующее слепой резни. На примере других я понял, что каждый Орден укрощает своего внутреннего зверя по-своему. Я ковал из своего голода ледяное, направленное оружие. Моя эмпатия более не парализовала меня скорбью; она стала моим ауспиком, позволяя чувствовать страх врага и отчаяние защищаемых людей.

Когда семь лет истекли, мой серебряный наплечник Караула был покрыт царапинами от когтей сотен видов ксеносов, а «Книга Поминовения» потяжелела от сотен новых имен смертных героев. Я покидал команду «Валис» не с облегчением, но с глубоким уважением к братьям по черному доспеху.

Я возвращался на израненный Баал. Возвращался не как рядовой тактический десантник, но как закаленный ветеран-ксеноборец, познавший анатомию врага и цену человеческой жизни в холодной темноте космоса. Меня ждал золотой шлем Первой роты.

IX. Золото

Зов Крови

Обет Долга пред Караулом Смерти свят, но право на наши жизни всегда принадлежало Ордену.

Эдикт пришёл на Корабль в запечатанном свинцом свитке. Магистр караула подписал его собственной рукой, и печать до сих пор хранила тепло чужих ладоней. Я прочёл приказ дважды. В нём не было ни слова о сомнении.

Семь лет бесконечной службы пролегли между тем днём, когда мы очистили Гортинский аванпост, и этим отзывом в родную обитель. Семь лет Истребительная команда «Валис» оставалась моим домом в холодной пустоте космоса, пока освобождение планетной системы не было окончательно закрыто. Нас бросили в самое пекло иных миров, и эти годы выжгли на моей матово-черной броне шрамы от когтей сотен ксеносов, но Обет был исполнен.

Нам требовались знатоки чужого, те, кто читает следы на пепле, находит гнёзда в глубине шахт и выжигает вожаков, прежде чем они успеют поднять свой род. Мой опыт на Баале, Гортине и многих других мирах сделал меня одним из немногих, кого назвали по имени.

Я оставил левый наплечник серебряным, в память о братстве, с которым прошёл сквозь гортинскую чащу, с теми, с кем разделял ненависть к каждой твари. Багряная броня IX Легиона вновь легла на плечи, и она ощущалась тяжелее, чем прежде, будто помнила каждую рану. Сломанный силовой топор я сдал рабам крови: он заслужил покой, а не свалку. Вместо него в руках оказался двуручный силовой меч. Когда я активировал его генератор, клинок отозвался низким гулом, и по стали побежали искры праведного пламени.

Плазма-пистолет занял место на правом бедре, рядом с Книгой Поминовения. Её страницы помнили имена всех, кого я не смог спасти, и тех, кого удалось сберечь.

За иллюминатором медленно разворачивались звёзды, пока не сложились в знакомые созвездия Калафракса. Я сидел в глубине отсека Первой роты, с золотым шлемом на коленях, и перелистывал книгу. На чистой странице я вывел: «Я вернулся домой, но не для покоя. Пусть кровь, что течёт во мне, служит тем, кто не может защитить себя сам».

Самаэль встретил меня у трапа. Он окинул взглядом мой меч, мою броню, серебряное плечо и наконец произнёс: «Ты пришёл вовремя». Я надел золотой шлем.

Мир за визором стал холодным, резким и ясным, как перед боем.

Братья Ангелуса стояли строем, и в их глазах горел тот же огонь, что жёг меня на стенах Аркс-Ангеликум. Впереди лежал Калафракс, и там, в темноте, уже ждали чужие.